Как бы полемизируя с данным утверждением, один из самых ярких евразийцев  – П. Савицкий – называл русского писателя предтечей данного направления социально-политической мысли: «Такие «пролагатели путей» евразийства, как Гоголь или Достоевский, но также иные славянофилы и примыкающие к ним, как Хомяков, Леонтьев и прочие, подавляют нынешних евразийцев масштабами исторических своих фигур»[5].

 Кроме П.Савицкого к предшественникам евразийской идеологии Достоевского относил и видный немецкий культуролог В.Шубарт, который в своей книге «Европа и душа Востока» отметил: «Поскольку Достоевский глубже других видел гнилость Европы, он не позволил ослепить себя обманчивому фантому европейской цивилизации, как и его современники, и сохранил свой взор незамутненным, способным увидеть преимущества Востока. Так стал он предвестником евразийского движения (евразийства), самого радикального течения против западничества, которое уже осознано и страстно снова обращает взоры русских к России»[6].

В этой связи мы попытаемся рассмотреть евразийский аспект романа Достоевского «Преступление и наказание». По нашему мнению, писатель предельно отчетливо отразил в нем идеологию социал-дарвинизма, которую западная цивилизация применяла к другим народам во времена колониальных и неоколониальных захватов и войн. Как и Достоевский, евразийцы пытались противопоставить диктату романо-германского типа цивилизации идею диалога культур, «цветущей сложности» мирового геополитического пространства, которая бы исключала межэтнический геноцид: «Острие евразийцев направлено прежде против тех самодовольных европейцев, которые все неевропейское человечество рассматривают только как этнографический материал, как рабов, нужных лишь для того, чтобы поставлять Европе сырье и покупать европейские товары»[7]. Русский писатель значительно раньше представителей евразийской идеологии отметил тот факт, что в Европе русских не признают за европейцев: «Ев­ро­па пре­зи­ра­ет нас, счи­та­ет низ­ши­ми се­бя, как лю­дей, как по­ро­ду, а ино­гда мер­зим мы им, мер­зим во­все, осо­бен­но ко­гда им на шею бро­са­ем­ся с брат­ски­ми по­це­луя­ми. Мы для них не ев­ро­пей­цы, ме­ша­ем им, пах­нем не­хо­ро­шо»[8].            Наиболее ярко социал-дарвинистскую доктрину выразил Ф. Ницше, у которого немало точек соприкосновения с творчеством русского писателя.

     Необходимо отметить, что Ф. Ницше читал отдельные произведения Достоевского. Роман «Преступление и наказание» Ницше упоминает дважды. В одном случае он назван «последним произведением Достоевского». В 1888 г. Ницше сообщает одному из своих корреспондентов: «Французы инсценировали главный роман Достоевского». И здесь речь идет, несомненно, о «Преступлении и наказании», поставленном в том же году в парижском театре «Одеон». Вероятно, Достоевского имеет в виду Ф. Ницше, когда, касаясь последнего романа П. Бурже «Андре Корнелис», он замечает, что тому «дух Достоевского не дает покоя»[9].

Сама теория Раскольникова с характерными признаками социал-дарвинизма была чужда русской культуре. Раскольников – это представитель западного «открытого общества», перемещенный в русское «традиционное общество». Деление людей на «тварей дрожащих» и «право имеющих» – сугубо идеологическое утверждение, за ним скрывается система цивилизационных ориентиров, и, пожалуй,  целостное мировоззрение. Осознавая это,  известный культуролог В. Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» отметит: «Раскольников – тот русский тип, который пропитывается западным ядом и очищается от него вновь обретенным христианством. Европа – это дьявол-искуситель для русских. «Преступление и наказание» – это обвинительный акт против западных идеалов насилия, которому в литературе нет более потрясающего аналога»[10].

Идея сверхчеловека как своеобразного этнического и социального расиста – это  не  плод кабинетных раздумий Ф.Ницше. Философия немецкого мыслителя –барометр развития социума, западное общество столетиями шло к подобной «модели» человека: «Сущность сверхчеловека – это не охранная грамота для буйствующего произвола. Это основанный в самом же бытии закон длинной цепи величайших самоопределений, в продолжение которых человек постепенно созревает для такого сущего, которое как сущее всецело принадлежит бытию – бытию, что выявляет свою сущность воления как воля к власти»[11]. Идея социал-дарвинизма, которую так отчетливо и правдиво выразил в своих книгах немецкий автор, имеет несколько ипостасей развития, в ней можно выделить этническую и социальную составляющие. Разделение социума на «право имеющих» и «тварей дрожащих» произошло на Западе в результате протестантской Реформации. Возникло отрицание идеи равенства всех людей перед Богом. Осязаемым признаком «избранности» отдельной личности стало богатство. Бедность, напротив, – черта принадлежности  индивида к «низшей» расе: «Как ошибочно было бы приписывать буржуазии потребность по мере сил уничтожить бедность (пауперизм). Наоборот, буржуа утешает себя очень удобной верой в то, что блага счастья раз и навсегда распределены неровно и что это всегда так будет – по Божьему мудрому решению»[12].

 Значимой частью социал-дарвинизма стал  этнический расизм, который был слабо выражен в традиционном обществе. Наиболее ярко он проявлялся в отношении народов, которые колонизировал Запад. Западная цивилизация питалась соками других культур.

Социальный расизм в отличие от этнического расизма  имеет другое идеологическое преломление,  в котором взаимодействие между буржуа и эксплуатируемым было ничем иным, как частным случаем отношений между колонизатором и колонизируемым. Цивилизация социал-дарвинистского типа предстает ареной «борьбы всех против всех», и слабые (пролетариат, эксплуатируемые, а также неевропейские этносы) должны погибнуть в этой борьбе.

Подавление слабых, неприспособленных к постоянно меняющимся условиям существования людей является гарантией выживания сильных личностей. Раскольников как своеобразный западный расист отстаивает этот тезис: «Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд есть материал»[13]. В социуме появляются свои «отверженные», «материал», цивилизация утратила социальное и этническое равенство. Сильным натурам можно все в отношении слабых. Западная идеология достаточно отчетливо выражает этот своеобразный вид социального, а также этнического расизма. Подобные теории получили большое развитие во время жестоких колониальных захватов, производимых большинством европейских стран. Представители других цивилизаций утратили свой человеческий статус, это были уже не люди, а своеобразный живой товар, живые орудия труда. Обратим внимание на то, что Раскольников называет старуху-процентщицу «жалкой вошью», ибо трудно убить человека, живую личность, но то, что уже  утратило человеческий образ, убить гораздо легче. Более того, убийство «недочеловека» не есть преступление, а сущностное подтверждение «закона природы», Родион произносит: «  — Преступление? Какое преступление? — вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, — то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят,  и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю»[14].  

Э.Фромм в книге «Анатомия человеческой деструктивности» упоминает о том, как американские средства массовой информации во время военного столкновения с войсками Вьетнама  намеренно принижали человеческое достоинство солдат, сражавшихся против США. Вьетнамских солдат презрительно называли полуобезьянами: «Лейтенант Келли, который обвинялся в уничтожении десятков мирных жителей (стариков, женщин и детей) и был признан виновным, заявил в свое оправдание, что он не считал вьетнамцев людьми, что никто его не учил видеть в солдатах «Вьетконга» человеческие существа, что в армии существовало лишь понятие «противник». <….> То же самое делал Гитлер, когда обозначал политических противников словом «untermenschen» (низшие, люди второго сорта)»[15].

Использование расчеловечивающих категорий в изображении других этносов направлено на то, чтобы «оправдать» изначальную конфликтность межцивилизационных взаимодействий. Господствовать проще над тем существом, которое уже утратило человеческий образ. Это еще необходимо для того, чтобы подавить чувство общности с другими людьми, в конкурентной борьбе необходимо преодолеть сочувствие  к другим индивидам. Э. Фромм предупреждает об опасности подобных расчеловечивающих категорий, которые использовал Раскольников: «Другой перестает быть для него человеком, а становится «предметом с другой стороны», при этих обстоятельствах исчезает преграда для самой страшной формы деструктивности. Каждый раз, когда другое человеческое существо перестает восприниматься как человек, может имеет место акт жестокости в любой форме»[16]. Западная идеология принижает другие цивилизации до ранга «отсталых народов», представители других этносов утрачивают свой человеческий статус.

 В качестве идеологического подтверждения подобного расизма выступала ветхозаветная доктрина о неравенстве народов, а затем – теория Ч. Дарвина, которую достаточно субъективно интерпретировали. На планете Земля существует единственный «правильный вид» – западный человек и виды «отсталые» и «неправильные». Уничтожение «слабых» этносов является закономерностью исторического процесса, погибают те, кто не прошел «естественный отбор».

 Н.С. Трубецкой, во многом находясь под влиянием произведения Достоевского, писал: «Несмотря на то, что представление европейца о психике “дикаря” основано на оптическом обмане, оно тем не менее играет самую выдающуюся роль во всех квазинаучных построениях европейской этнологии, антропологии и истории культуры. Главное последствие, которое имело это представление для методологии названных наук, заключалось в том, что оно позволило романо-германским ученым объединить в одну группу самые разнообразные народы земного шара под общим именем “дикарей”, “малокультурных” или “первобытных” народов»[17].

 Происходит перенос законов развития биологического мира на социальную плоскость. Общество начинает развиваться по тем же законам, что и биологическая среда. Идея борьбы видов, битва за жизненное пространство, столь фундаментально описанное у Ч. Дарвина, может быть применима и для анализа структуры общества. В природе хищник пожирает слабого, и такое положение является абсолютно естественным. Например, Т. Гоббс высказывает схожие идеи, он рисует нам «естественного» человека, который стер этические категории из сферы сознания, такой индивид готов подавлять более слабого индивида, он пишет о том, что природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести.

Достоевский настаивает на том, что Раскольников и его расистская теория отвергнуты всеми. Русской культуре был во многом чужд социальный расизм, именно по этой причине у писателя возникли проблемы с цензурой. Цензор предлагал «сгладить» остроту теории Раскольникова, столь вызывающе страшной она казалась любому русскому человеку. Принятие идеи социал-дарвинизма означает разрыв с традиционными ценностями русской культуры. Раскольниковская теория, основанная на принципах развития биологического мира, была отвергнута обществом. Только в западной цивилизации могла быть принята идеологема о том, что социум возник из жестокой природы, а существование личности предполагает перманентную «борьбу всех против всех». По мнению С.Г. Кара-Мурзы, этносы, населяющие Россию, как и все незападные культуры, отталкивались от идеологии, согласно которой «произошли от богов». Сравнивая французское и русское крестьянство, А.В. Чаянов пришел к выводу, что в русском крестьянском быте не культивировалось мальтузианство. В русской аграрной общине из-за равенства распределения прибавочного продукта была гарантия выживания всех, а не кучки «избранных». Само русское общество разработало такой механизм распределения. Осознавая эту особенность русского крестьянского быта, П. Сорокин пишет: «Естественный закон борьбы за существование, уничтожение слабых сильными, неприспособленных – приспособленными, человечество заменяет искусственным законом взаимной помощи и солидарности»[18].

 Обратим внимание на социал-дарвинистскую терминологию, которую использует Раскольников в своей статье. В этом кратком идеологическом произведении происходит разрыв с традиционной русской культурой, разрыв фундаментальный, цивилизационный, так как русская культура отвергала социальный и этнический расизм, как и мальтузианство. Теория Раскольникова – одна из первых выраженных ипостасей сущности ницшеанства в истории литературы. Русское образованное общество с интересом восприняло немецкого автора, он был «острым блюдом» для русской читающей публики, но страшную расистскую сущность ницшеанства они отвергали. И Н.А.Бердяев, и В.В.Розанов не могли принять подобной «модели» межличностного и  межэтнического взаимодействия, которую проповедовал Ф.Ницше. В.В.Розанов заметил: «Ницше почитали потому, что он был немец, и притом – страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил бы в духе: «Падающего еще толкни», –  его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать»[19].

Н.А.Бердяев, как бы расшифровывая глубинную сущность статьи Раскольникова о делении общества на два разряда, пишет: «Есть два понимания общества: или общество понимается как природа, или общество понимается как дух. Если общество есть природа, то оправдывается насилие сильного над слабым, подбор сильных и приспособленных, воля к могуществу, господство человека над человеком, рабство и неравенство; человек человеку волк. Если общество есть дух, то утверждается высшая ценность человека, права человека, свобода, равенство и братство. Это есть различие между русской и немецкой идеей, между Достоевским и Гегелем, между Л.Толстым и Ницше»[20].

Таким образом, различные идеологические представления о человеке и обществе имеют ярко выраженную национальную окраску и, в свою очередь, формируют соответствующий тип  социальных отношений.

Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени – большая и больная тема. Изживание расизма идет с большим трудом и регулярными рецидивами. Дело в том, что расизм – не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой матрицы Запада. Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных» и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».

Латентный бессознательный расизм активизируется при любом обострении отношений с незападными народами. Он ярко проявился в кампании по «сатанизации» сербов, в нынешней русофобии и в отношении к арабам. И дело не в политической конфронтации, а в иррациональной реакции на образ «враждебного иного»[21].

Скрытый этнический расизм мы можем наблюдать и на современном этапе: примеры Ливии, Египта, Ирака ярко подтверждают социал-дарвинистскую сущность романо-германской цивилизации.

Большая заслуга Достоевского заключается в том, что он значительно раньше представителей евразийства обличил опасность перенесения законов развития биологического мира на социальную плоскость[22]. Именно социал-дарвинизм  западная цивилизация использовала как доктрину во взаимодействии с другими этносами. Этой разрушительной идеи русский писатель и евразийцы противопоставляют идеологию диалога культур, «цветущей сложности» мирового геополитического пространства. Доктрина, в которой проповедуется ненависть к другим народам и ближнему, отвергнута и Достоевским, и евразийцами. В этом заключается глубокое «педагогическое» значение романа «Преступление и наказание».

Эту важную двойственность позиции писателя по многим вопросам очень хорошо уловил В. Ф. Переверзев: “Сердце Достоевского не принадлежит, безусловно, ни своеволию, ни смирению, ни Западу, ни России, он публицист- двойник: одновременно западник и славянофил, весь сотканный из противоречий” [23:342]. Противоречивым и двойственным является и его отношение к либерализму, течению, которое в современной постиндустриальной цивилизации претендует на мировое господство и абсолютизм.

У русского мыслителя было двойственное отношение ко всем “теориям свободы”. С одной стороны, Достоевский в своем романе “Братья Карамазовы” критикует любые попытки со стороны “инквизиторского тоталитарного диктата” в разных его модификациях ограничить свободу человека. Но, с другой стороны, в своем публицистическом журнале писатель высказывает абсолютно противоположные идеи. Нам важно понять: на чьей же стороне Достоевский? На стороне К. П. Победоносцева или на стороне П. Н. Милюкова?

Практически все либеральные мыслители и философы (например, Н.А. Бердяев), доказывая, что писатель транслирует именно их идеологию, используют в качестве источника только романы Достоевского. В публицистике, письмах, деловых бумагах очень трудно найти позитивные высказывания об онтологии свободы. Использование в качестве источника рассуждений о либеральной окрашенности романов писателя не совсем корректно. Герменевтическая проблема анализа художественного творчества заключается в том, что мы не знаем, на стороне какого персонажа был сам автор. Вероятно, сам писатель не мог с полной определенностью ответить на этот вопрос. В виртуальной плоскости своих романов Достоевский с непревзойденной глубиной проигрывал последствия различных общественно-философских идей, но не отождествлял себя со своими персонажами.

Проблемы либерализма, столкновение царства необходимости и царства свободы рассматриваются Достоевским практически во всех романах. Но наиболее серьезно данный вопрос анализируется в романе “Братья Карамазовы”. В главе “Великий Инквизитор” Достоевский всецело исследует антиномичность свободы. В образ Великого Инквизитора Достоевский вложил все тоталитарные, авторитарно-диктатные теории, которые подчиняют себе человека, превращая его в сублимированного раба. Рабство, по мнению Достоевского, может принимать разные формы: человек может быть пленником деспотического государства, рабом религии, своей нации и рабом другой личности (диада “господин-раб” в философии Гегеля). Против этого ограничения свободы воли личности выступает писатель. Н.А. Бердяев совершенно верно отметит: “В романе Достоевским ставятся лицом к лицу, и сталкиваются два мировых начала – свобода и принуждение, Христос и Антихрист” [4:503].

Великий Инквизитор в разговоре с Христом упрекает его в том, что он даровал человеку свободу. Свобода есть яд цивилизации. Народы, получив этот дар, обязательно воспользуются им для разрушения, а не для созидания. Враги свободы, по мнению Достоевского, социализм и католичество, Бердяев вписывает в эту схему еще и фашизм. В социализме нет свободы, но есть гарантия куска хлеба каждому, за хлебы земные люди отвергли свободу небесную. Происходит порабощение человека сытостью. Выстраивается безбожная цивилизация, которая тоталитарными методами пытается вогнать все человечество в своеобразный земной рай. Но для строительства этой новой Вавилонской башни необходимо ограничить свободу. В идеях Великого Инквизитора свобода деструктивна, а тоталитаризм – конструктивен, рабом всегда легче помыкать. Однако с разрушением фашистского и социалистического государства не исчезает проблема свободы. Современная информационная цивилизация тоже построена на тотальном контроле и духовном насилии над людьми. Примеры Ирака, Афганистана, Югославии, Ливии и Сирии ярко демонстрируют новый виток надгосударственной диктатуры: человечество пытаются силой загнать в “светлое царство” глобализма, и в предупреждении этой опасности злободневная актуальность романа “Братья Карамазовы”. Невозможно рационализировать и подчинить волю всех людей планеты, процесс глобализации имеет глубокие деструктивные противоречия, Н.А.Бердяев верно отметит: “Тот мир, который сотворил бы бунтующий “Эвклидов ум” Ивана Карамазова, в отличие от Божьего мира, полного зла и страдания, был бы добрый мир. Но в нем не было бы свободы, в нем все было бы принудительно рационализировано. Это изначально, с первого дня был бы тот счастливый социальный муравейник, та принудительная гармония, которую желал бы свергнуть “джентльмен с ретроградной физиономией”" [4:433].

Глобальный проект построения новой Вавилонской башни лишает человека свободы выбора, все в этом проекте тотально рационализировано и заранее предрешено, лишено альтернативности. Достоевский критикует подобные тоталитарные концепции глобального развития человечества. Но значит ли это, что мы можем назвать писателя метафизическим либералом? Политический либерализм не является столь глубокой философской и социальной концепцией для объяснения всего спектра идеологических взглядов писателя. Как политическая идеология в полной мере он не был реализован ни в одной стране мира. И Достоевский является очень тонким и острым критиком либеральной идеологии.

К. С. Гаджиев дает следующее определение классического либерализма: “Либерализм ассоциируется с такими ставшими привычными для современного общественно-политического лексикона понятиями и категориями, как идеи самодостаточности индивида и его ответственности за свои действия; частной собственности как необходимого условия индивидуальной свободы; свободы рынка, конкуренции и предпринимательства, равенства возможностей и так далее; разделения властей, сдержек и противовесов; правового государства с принципами равенства всех граждан перед законом, терпимости и защиты прав меньшинств; гарантии основных прав и свобод личности; всеобщего избирательного права” [5:262].

Достоевский не приемлет либерализм не как политическую доктрину, а как фундаментальное мировоззрение, как философскую систему.

Во-первых, писателю не нравилось то, что русские либералы были не способны на построение собственной политической идеологии. Все их мысли были заимствованы из книг Ж. Ж. Руссо, Ш. Монтескье, Дж. Локка, А. Смита и других. Это лакейство мысли и собственное интеллектуальное бессилие русских либералов очень раздражало Достоевского. Более того, какого либерального политика и мыслителя мы бы ни взяли в радиусе от П. Я. Чаадаева до П.Н. Милюкова, можно выделить одно общее – презрение к родной стране и ее народу. В рассуждениях либералов Русь представала как континент варварства, многовековой отсталости, религиозного мракобесия, вечного тоталитаризма, разврата и пьянства. В проектах русских либералов высказывалась мысль о насильственной европеизации России, эти люди с жаром критиковали идею особого исторического пути развития России, ее цивилизационной инаковости от Запада. Раздражало писателя и неверие либералов в русский народ и страну: “Наш либерал дошел до того, что отрицает саму Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. Если и есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает” [8:6:336].

По мнению либералов, русский человек на уровне коллективного бессознательного является воплощением всевозможных диктатных форм рабства. Русские архетипически склонны воспроизводить тоталитарные формы социального устройства на протяжении всего существования государства, поэтому их необходимо научить либеральной идеологии при помощи иностранных консультантов и экспертов, пригласить либеральных педагогов-идеологов из-за рубежа. Мнимая неэффективность отечественной экономики может быть преодолена за счет привлечения иностранных (европейских, американских) инвесторов, которые научат русских вести эффективное хозяйство. Но для этого необходимо принести в жертву часть территории страны.

В рассказе «Крокодил» писатель критикует идею свободного отчуждения русской земли в пользу европейской олигархии ХIХ века. В уста либерального буржуа Ивана Прокопьевича Достоевский вкладывает идею продажи русской территории Западу, т.к. русский народ якобы не способен самостоятельно обустроить собственную цивилизацию: «Нам нужна, говорит, промышленность, промышленности у нас мало. Надо ее родить. Надо капиталы родить, значит, среднее сословие, так называемую буржуазию надо родить. А так как нет у нас капиталов, значит, надо их из-за границы привлечь. Надо, во-первых, дать ход иностранным компаниям для скупки по участкам наших земель, как везде утверждено теперь за границей. Общинная собственность – яд, говорит, гибель! – И, знаете, с жаром так говорит; ну, им прилично: люди капитальные… да и не служащие. – С общиной, говорит, ни промышленность, ни земледелие не возвысятся. Надо, говорит, чтоб иностранные компании скупили по возможности всю нашу землю по частям, а потом дробить, дробить, дробить как можно в мелкие участки, и знаете – решительно так произносит: дррробить, говорит, а потом и продавать в личную собственность. Да и не продавать, а просто арендовать. Когда, говорит, вся земля будет у привлеченных иностранных компаний в руках, тогда, значит, можно какую угодно цену за аренду назначить. Стало быть, мужик будет работать уже втрое, из одного насущного хлеба, и его можно когда угодно согнать. Значит, он будет чувствовать, будет покорен, прилежен и втрое за ту же цену выработает. А теперь в общине что ему! Знает, что с голоду не помрет, ну и ленится, и пьянствует. А меж тем к нам и деньги привлекутся, и капиталы заведутся, и буржуазия пойдет. Вон и английская политическая и литературная газета “Теймс”, разбирая наши финансы, отзывалась намедни, что потому и не растут наши финансы, что среднего сословия нет у нас, кошелей больших нет, пролетариев услужливых нет…»[8:4:562-563]. Либеральная идеология стремится разрушить любые коллективные формы хозяйства. Эту мировоззренческую установку очень ярко выражает персонаж рассказа “Крокодил”. Согласно либеральной доктрине для функционирования рыночной экономики необходимо создать глобальный рынок труда, для этого нужно предельно атомизировать общество. Социум должен распасться на миллионы независимых друг от друга частиц: “Современную либеральную идеологию можно понимать как процедуру разложения всех обществ до уровня несвязанного одноклеточного состояния. Эту одноклеточность представляет либеральный индивид, порвавший все социальные связи и обязательства и выступающий в качестве носителя единственного интереса – своего частнособственнического”[22:189]. Коллективные формы хозяйства объявляются устаревшими и неэффективными, более того, даже опасными, т.к. они подрывают саму основу рыночного хозяйства. Общество предстает ареной борьбы наемных работников за свои рабочие места, которые предлагает им буржуа. Дезадаптанты рынка должны погибнуть в этой борьбе за свое место под солнцем, для этого необходимо уничтожить общину, которая помогает выжить “слабым”, “неприспособленным” к буржуазной системе людям. Но проблема Ивана Прокопьевича из рассказа “Крокодил” заключается в фундаментальном непонимании самой сути русской цивилизации. Данный наивный либерал ХIХ века не учитывает геополитического фактора, сущность которого заключается в том, что выживание самого русского народа невозможно без коллективных форм хозяйственной жизни вследствие тяжелейших природно-климатических условий. Неслучайно Достоевский называл отечественных либералов англичанами в русских одеждах, они не понимали само общество, в котором экзистировали. Россия для них была “вещью в себе”. Прибавочный продукт, как показатель эффективности экономики, всегда был в России более скромным, чем в Европе. Выживание народа могло осуществиться только в коллективных (общинных) формах хозяйства, в них царила взаимопомощь и взаимовыручка, а главное, отсутствовало действие рыночного механизма конкуренции. Русский человек видел в своем ближнем собрата и друга, а не соперника, с которым нужно перманентно вести борьбу за свое место под солнцем. Либералы, осознавая это, пытаются демонтировать коллективистские формы хозяйства, разрушая тем самым Россию. Достоевский писал: ” “Почему наш европейский либерал так часто враг народа русского? Почему в Европе называющие себя демократами всегда стоят за народ, по крайней мере на него опираются, а наш демократ зачастую аристократ и в конце концов всегда почти служит в руку всему тому, что подавляет народную силу, и кончает господчиной” [9:26:153].

В чем заключается интеллектуальная физиогномика русского либерала? По Достоевскому, в мечтательности и маниловщине. Надежда на то, что добросердечные и услужливые соседи с Запада обустроят Россию, наивна. Цивилизации ведут бескомпромиссную и жестокую борьбу между собой, отстаивая сугубо прагматические интересы, двигая тем самым колесо исторического процесса. Писатель настаивает на том, что сильная Россия не нужна Европе, надеяться на помощь добрых соседей просто абсурдно, т.к. за подобную дружбу можно поплатиться потерей территориального суверенитета, как это показано в рассказе “Крокодил”. Общеизвестно презрение Достоевского к интеллектуальной либеральной элите русского общества ХIХ века. В данном контексте любопытно проследить его едкие упреки, направленные против профессора Т.Н. Грановского, П.Н. Милюкова, М.М. Сперанского, Н.С. Мордвинова. Писатель констатирует их непреодолимое отчуждение от широких народных масс. Россия, по мнению Достоевского, должна быть изолирована от Европы, прежде всего, духовно, т.к. именно через сегмент идеологии Запад колонизирует государство. Для Достоевского очевиден тот факт, что необходимо ограничить допуск иностранных компаний на внутренний рынок, целесообразно запретить отчуждение земли европейским предпринимателям. Россия как автаркийная цивилизация должна использовать свои богатейшие земли для собственного процветания, для благоденствия многочисленных этносов, населяющих огромные пространства страны.

В русском либерализме происходит не только разрыв с цивилизационной матрицей России, ее историческими ценностями, но и с ее народом. Либералы были далеки от этноса и не знали его. Достоевский очень ярко выразил этот отрыв либеральной интеллигенции от основной части общества. При изучении биографии Достоевского, можно наткнулся на факт интереснейшей переписки его с нашим апостолом либеральной мысли, историком и будущим лидером кадетской партии П.Н. Милюковым. Этот человек создал своеобразный кружок либерализма в гимназии, где он изучал различные науки. И этот будущий кадет, а тогда безусый юноша 17 лет, организовал либеральное шествие студентов. Однако эту группу либеральной интеллигенции побили мясники из Охотского Ряда. Стали разбираться: почему народ не понимает либерализм? Решили написать письмо гению Федору Михайловичу Достоевскому, поручив создать текст наиболее талантливому гимназисту – П. Н. Милюкову. И этот 17-летний юноша пишет 58-летнему Достоевскому письмо: “Чем мы виноваты в случившемся?” На что Достоевский ответил: “Вы не виноваты, виновато общество, к которому вы принадлежите. Разрывая с ложью этого общества, вы обращаетесь не к русскому народу, в котором все наше спасение, а к Европе”[9:15:278]. Вся неудача дальнейшей политической деятельности господина П. Н. Милюкова свидетельствует о чудовищном отрыве от народа всей нашей либеральной и теоретически подкованной, книжной интеллигенции, сообщества “кабинетных мечтателей”. Очень точно об этом скажет Н. А. Бердяев: “Очень важно отметить, что либеральные идеи были всегда слабы в России, и у нас никогда не было либеральных идеологий, которые получили бы моральный авторитет и вдохновляли”[3:30].

Во-вторых, концепт либерального преображения социальной системы латентно подразумевает эманацию всеобщего эгоизма, сосредоточение всех забот личности исключительно на самой себе. Писатель критикует саму идею “самодостаточности индивида”. В отличие от социализма, либерализм легитимизирует укоренившийся в веках истории эгоистический базис личности, либеральная идеология лишь закрепляет этот глубинный универсум себялюбия в рамках социальной структуры общества: “Наделенный самосознанием либерал должен намеренно ограничить свою альтруистическую готовность жертвовать своим собственным благом ради блага других, что наиболее действенным способом достижения общего блага является преследование своих частных эгоистических целей”[10:54-55]. Свобода личности, за которую ратуют либералы, предполагает всевозможное возвеличивание индивидуальных прав и свобод, эгоизм становится в подобном социуме “правилом хорошего тона”, чеканным эталоном поведения.

Для либерализма, по крайней мере в его радикальной форме, желание подчинить людей этическому идеалу, который мы считаем всеобщим, – это «преступление, которое содержит в себе все преступления», отец всех преступлений – оно равнозначно грубому навязыванию своих собственных взглядов другим, что является причиной гражданского беспорядка. И потому, если вы хотите установить гражданский мир и терпимость, необходимо прежде всего избавиться от «морального соблазна»: политика должна быть полностью очищена от моральных идеалов и сделана «реалистической», рассматривающая людей такими, какие они есть, рассчитывая на их истинную природу, а не на моральные увещевания. Образцом здесь служит рынок: человеческая природа эгоистична, и изменить ее невозможно – нужен лишь механизм, который заставил бы частные пороки служить общему благу («хитрость разума»)[ 10: 53].

Идею “разумного эгоизма” Достоевский критиковал всегда, притом не только в “Дневнике писателя”, но и в художественных произведениях. В контексте наших рассуждений наиболее интересен образ “либерала-рыночника” Лужина (представителя чикагской школы экономики) из романа “Преступление и наказание”. Данный персонаж озвучивает несколько стандартных идеологических штампов, характерных для фундаменталистской либеральной идеологии. Герой романа настаивает на том, что личность должна редуцировать свое сознание, полностью забыть о своем ближнем, а главное – чем лучше устроится отдельный эгоист в социуме, тем больше пользы будет для самого общества. Миллионы “единственных” (в терминологии М. Штирнера) должны приложить все усилия для торжества личного обогащения, устроения частной карьеры, достижения индивидуальной славы и успеха и.т.д. Воспроизведем интереснейший диалог Лужина с Разумихиным и Раскольниковым. Либеральный идеолог (Лужин) пытается рассуждать о бесполезности и бесплодности сострадания в обществе, настаивая на том, что личность должна в любом своем жесте, действии и поступке видеть лишь эгоистический и своекорыстный интерес, ибо сострадание никого не спасает:

“— Нет, не общее место-с! Если мне, например, до сих пор говорили: “возлюби”, и я возлюблял, то что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: “Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь”. Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. Мысль простая, но, к несчастию, слишком долго не приходившая, заслоненная восторженностью и мечтательностию, а казалось бы, немного надо остроумия, чтобы догадаться…”[8:5:209]. Лужин продемонстрировал несколько инфантильные рассуждения. В чем заключается их противоречие? Напомним, что это измышления человека ХIХ века, эпохи в которой жил немецкий экономист К. Маркс, он показал в своем “Капитале”, что “устроение частных дел” одной личности достаточно часто базируется на горе и страдании других людей. Например, владелец производственного концерна безусловно устраивает “свое частное дело”, но устраивает его за счет эксплуатации рабочих, предельного сокращения издержек производства, уменьшения зарплаты и.т.д. Дело владельца концерна безусловно устроено, а дело рабочего, трудящегося в нечеловеческих условиях по 14 часов в сутки, безусловно, расстроено: “С жира бесящийся индивид и рассматривает чужой рабский труд, человеческий кровавый пот как добычу своих вожделений, а потому самого человека — следовательно и себя самого — как приносимое в жертву, ничтожное существо (причем презрение к людям выражается отчасти в виде надменного расточения того, что могло бы сохранить сотню человеческих жизней, а отчасти в виде подлой иллюзии, будто его необузданная расточительность и безудержное непроизводительное потребление обуславливают труд, а тем самым существование другого)”[20:608]. Таким образом, К. Маркс, как и Достоевский, позиционировал идею разумного эгоизма как “подлую иллюзию”. Лужин говорит о всеобщем преуспеянии, не подозревая, что в рамках либерализма данная проблема не поддается никакому решению, ибо при мамонизме материальные блага распределяются чрезвычайно неравномерно, “новые кафтаны образуются за счет ветшания других кафтанов”. Социальная система есть единое целое, поэтому индивидуально-эгоистическое устроение частной судьбы неизбежно базируется на взаимодействии с другими индивидами, карьеру невозможно сделать вне общества. Таким образом, социализм во всевозможных его модификациях, рождается из сострадания и жалости к человеку, тогда как либерализм функционирует, опираясь на эгоизм как фундаментальную часть сущности человека.

Антиподом эгоистического либерала Лужина в романе является Соня Мармеладова [16],[17],[18]. Жертвенная любовь к своим близким наполняет смыслом беспросветную жизнь данного персонажа. Она экзистирует в неблагополучной семье, ее отец злоупотребляет алкоголем, мать умерла, а с мачехой отношения достаточно сложные. Соня не единственный ребенок данного «случайного семейства», у нее есть малолетние сводные сестры и сводный брат. Финансовое благополучие семьи подорвано. Мармеладов по причине закоренелой болезни не в состоянии работать, потерял всякую трудоспособность, мачеха же больна чахоткой.

Мамонистическая социальная система жестока к людям. Личности, не принадлежащие к привилегированным сословиям, не получившие вследствие неплатежеспособности хорошего образования, не имеют шансов устроиться «с комфортом» в буржуазном обществе. Даже работая, Соня не в силах будет вырваться из беспросветной нищеты, таковы катастрофические условия существования «жителей социального дна»: «Теперь же обращусь к вам, милостивый государь мой, сам от себя с вопросом приватным: много ли может, по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать? Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши!»[8:5:19].

Нужда, невозможность найти поддержку у болеющего отца, едкие упреки мачехи, попрекающей куском хлеба, а главное сострадание к своим сводным сестрам и брату заставляют Соню пожертвовать собою ради них. Ее отец произносит: «А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, – что в болезни этой и всегда бывает: “Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь и теплом пользуешься”, а что тут пьешь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят!»[8:5:20]. Мармеладов с горечью и трагизмом говорит: «С тех пор дочь моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить, и уже вместе с нами по случаю сему не могла оставаться»[8:5:20]. Давление внешних обстоятельств настолько сильно, что для Сони проституция – единственный выход. Экзистенциальный выбор в подобной трагической жизненной ситуации ограничен: либо весьма «двусмысленная профессия», либо самоубийство, последнее способно избавить от страданий только ее одну, страдания же близких Сони только усилятся. В осознании этого и заключается ее великая миссия жертвенности, уничтожения своего «Я» во имя погибающих близких. Безусловно, Соня обладает альтруистическим мировоззрением, в отличие от Раскольникова с его углубленным самоанализом. Он в данных трагических обстоятельствах выбрал бы самоубийство: «Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!

— А с ними-то что будет? — слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем как бы вовсе и не удивившись его предложению. Но он понял вполне, до какой чудовищной боли истерзала ее, и уже давно, мысль о бесчестном и позорном ее положении. Что же, что же бы могло, думал он, по сих пор останавливать решимость ее покончить разом? И тут только понял он вполне, что значили для нее эти бедные, маленькие дети-сироты и та жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, с своею чахоткой и со стуканием об стену головою» [8:5:304].

Достоевский крайне часто подчеркивал, что на самопожертвование способна только настоящая личность, личность в которой отсутствуют эгоистические мотивы. Мир спасется через самоотречение. Христос был способен на самозабвение, завещая больше заботиться о ближних своих. Безусловно, Соня, как человек наиболее приближенный к этой христианской истине, в полной мере исполнила его завет: «Соня поставила себе ограниченную, но все же активную цель – делать частное добро, предоставив судьбы всецелого мира воле Бога. Горемыка сама, она помогает тем несчастным, которые стоят ближе всего к ней, прежде всего в ее родной семье. Чтобы утолить чью-либо боль, она не причинит боль другому. Она не переступит через личность другого, а всегда, без оговорок и без расчета, добровольно и самоотверженно отдаст себя» [12:139].

Таким образом, Достоевский достаточно жестко критиковал эгоистическую сущность либерализма в своем творчестве.

Во-вторых, вернемся к определению либерализма, которое дает К. С. Гаджиев, говоря о том, что частная собственность является необходимым условием индивидуальной свободы. Достоевский высказывает абсолютно противоположные мысли. По мнению писателя, именно капитализм с его опорой на частную собственность является не гарантом индивидуальной свободы, а, напротив, ведет к духовному и экономическому рабству человека. Формируется класс капиталистов (собственников), которые обладают средствами производства, и класс наемного труда. Вторые полностью зависят от первых, эту рабскую зависимость очень ярко выразил К. Маркс: “Наряду с духовным и физическим принижением его до роли машины, с превращением человека в абстрактную деятельность и в желудок, он попадает все в большую зависимость от всех колебаний рыночной цены, от применения капиталов и прихоти богачей” [21:19:50]. Человек не лишается прямо, путем физического насилия, свободы совести, свободы мысли, свободы суждения, но он поставлен в материально зависимое положение, находится под угрозой голодной смерти и этим лишен свободы. Деньги дают независимость, отсутствие денег ставит в зависимость. В теории либерализма отрицается социалистический путь развития цивилизации и, следовательно, поддерживается своеобразное капиталистическое рабство. В своей критике либерализма Достоевский сближается с К. Марксом. О какой свободе может быть речь, когда часть работников наемного труда находится на грани голодной смерти или безработицы, они являются своеобразными “рабами” капитала. Как иронично заметил Достоевский русским либералам: “Дает ли ваша свобода каждому по миллиону? Нет. А что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, кто делает все что захочет, а тот, с кем делают все что угодно”[8:4:427].

В-третьих, Достоевским ярко сформулирована наша цивилизационная инаковость от Запада. Русские мало общего не имеют с европейцами, мы другой народ. Россия есть символ другой цивилизационной парадигмы развития. Неслучайно Достоевского связывала большая дружба с Н. Я. Данилевским, вторая супруга писателя вспоминает: “Помню, в эту зиму приезжал в Петербург постоянно живший в Крыму Н. Я. Данилевский, и Федор Михайлович, знавший его еще в юности ярым последователем учения Фурье и очень ценивший его книгу “Россия и Европа”, захотел возобновить старое знакомство”[6:241]. Концепция книги Н. Я. Данилевского всецело одобрена в личных беседах с Федором Михайловичем. Главный враг России по мнению мыслителей – Запад (Европа)[18],[19]. В проектах русских либералов высказывались идеи механического переноса всех ценностей Западной цивилизации на российскую землю. По мнению либеральной части интеллигенции, должно быть демонтировано то, что называется культурным ядром общества. В традиционном обществе в это ядро входит множество норм, выраженных на языке традиций, передаваемых от поколения к поколению, а не через формальное образование и воспитание индивидуумов. Нарушение всех иерархических отношений и уничтожение традиций обосновывается либералами как необходимость воспринять нормы “правильной” цивилизации Запада. Но Достоевский предупреждает, что попытка скопировать привлекательные черты иной цивилизации и перенести их на свою почву обычно кончается хаосом и разрушением собственных структур. Ибо даже в самом лучшем случае на свою почву переносятся верхушечные, видимые плоды имитируемой цивилизации, которые нежизнеспособны без той культурной, философской и даже религиозной основы, на которой они выросли [11]. Писатель предупреждает, что преступно стирать национальные особенности русской культуры, обрекая русскую нацию на безликость и утрату традиций: “Этим я не говорю, что европеец развратен, я говорю только, что переделывать русского в европейца так, как либералы его переделывают, – есть сущий разврат зачастую. А ведь в этом-то состоит весь идеал их программы деятельности: именно в отколупывании по человечку от общей массы – экой абсурд! Это они так хотели все 80 миллионов народа нашего отколупать и переделать? Да неужели же вы серьезно думаете, что наш народ весь, всей массой своей согласится стать такой же безличностью, как эти господа русские европейцы” [9:15:305].

В-четвертых, снова вернемся к определению либерализма, которое дает К.С.Гаджиев, памятуя об идее самоценности индивида. Происходит абсолютное расхождение идей Достоевского и теории либерализма. Когда средневековая Европа превращалась в современный Запад, произошло освобождение человека от связывающих его солидарных, общинных человеческих связей. Либерализму был нужен человек, свободно передвигающийся и вступающий в отношения купли-продажи на рынке рабочей силы. Поэтому община была главным врагом либерального общества и его культуры [11].

Достоевский противопоставляет либеральному индивидуализму идеал соборности, солидарности всех людей. “Я приношу и жертвую всего себя для всех, ну, вот и надобно, чтобы жертвовал себя совсем, окончательно, без мысли о выгоде, отнюдь не думая, что вот я пожертвую обществу всего себя и за это, само общество отдаст мне всего себя” [8:4:429]. В этом суждении Достоевский гораздо ближе к идеалам социализма, чем либерализма. У К.Маркса подобный антииндивидуализм выразился в более радикальном высказывании: “Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре”[21:34:91].

Теорию разумного эгоизма, которую отстаивает либерализм, логически завершает идея социал-дарвинизма. Происходит перенос биологических законов на социальную плоскость. Согласно взглядам Т. Р. Мальтуса не имеет никакого смысла помогать людям, не приспособленным к капиталистической экономике, так как ресурсы общества ограниченны.

Население растет в геометрической прогрессии, а материальные блага и возможность для пропитания – в арифметической. Бедные и нищие люди сами виноваты в своем незавидном положении, они просто не приспособлены к рыночной экономике и, следовательно, являются своеобразными жертвами естественного отбора. Эти люди – своеобразный “социальный мусор”. Именно о таких “неудачниках” рыночного общества и писал Достоевский. Теория Раскольникова – первое выражение идеи социального дарвинизма в отечественной культуре: “Люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождение себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар и талант сказать в среде своей новое слово” [8:5:246].

Достоевский в своем ” Преступлении и наказании” выносит приговор этой антигуманной, расистской идее, столь присущей буржуазному обществу. Русской культуре был чужд элемент социал-дарвинизма, в русской общине из-за равенства распределения материальных благ была гарантия выживания всех, а не кучки “избранных”.

В-пятых, либерализм как идеология опирается на ряд фундаментальных базовых принципов организации общества и государства. В области политики либерализм основывается на теории правового государства, идее конституционализма и парламентаризма, на принципе разделения властей и идее свободной демократии. Как же к фундаментальным основам этой теории относился Достоевский?

Во второй половине XIX века в интеллигентном обществе обсуждались проекты введения в России конституции и парламента. Достоевский оказался в самой гуще обсуждения подобных проектов. Но выступал писатель, разумеется, не на стороне либералов, а на стороне консервативной части политической элиты. Писателя связывала длительная дружба с К. П. Победоносцевым. Вторая супруга Достоевского вспоминает: “Федор Михайлович познакомился у князя В. П. Мещерского, издателя “Гражданина”, с Т. И. Филлиповым и со всем кружком, обедавшим у Мещерского по средам. Здесь же встретился с К. П. Победоносцевым, с которым впоследствии очень сблизился, и эта дружба сохранилась до самой его смерти” [6:37]. Существует мнение, что только К. П. Победоносцев влиял на Достоевского, но уместнее говорить о взаимовлиянии двух мыслителей. Сам обер-прокурор подчеркивал, что, общаясь с Достоевским очень много перенял от него и это касается не только этических и эстетических взглядов, но и политической сферы. Результатом этих бесед К. П. Победоносцева с писателем стала объемная статья обер-прокурора “Великая ложь нашего времени”, где он подверг уничтожающей критике все основы либерализма. Согласно этой теории для ограничения абсолютной власти какого-либо монарха требуется введение конституции. Как относился писатель к подобным проектам? “Конституция. Всякое дерьмо. Да, вы будете защищать свои интересы, – пишет Достоевский, – но не интересы народа. Закрепостите вы его опять, пушек на него будете выпрашивать” [9:24:101]. Любая власть трактует правовую норму и законы в своих интересах. Писатель пишет о том, что ни одно правительство в мире не гарантирует исполнения конституционных норм на сто процентов, конституция – простая бумажка, фикция.

Не менее остро критиковал мыслитель и идею введения в России парламента, который вместо законодательного органа, трудящегося на благо народа, превратится в банальное собрание ораторов: “Иной оратор часа полтора говорит и, главное, ведь так сладко и гладко, точно птица поет. Каждое слово, казалось бы, понятно и ясно, а в целом ничего-то не разберешь. Курицу ль вперед яйца учат, или курица будет по-прежнему на яйцах сидеть, – ничего этого не разберешь, видишь только, что красноречивая курица, вместо яиц, дичь несет” [9:19:401]. Прав был Н. А. Бердяев, который в своей книге отметил: “Можно признавать неизбежность и относительную иногда полезность конституциализма и парламентаризма, но верить в то, что этими путями можно создать совершенное общество, можно излечить от зла и страдания, уже невозможно. Окончательно отомрут парламенты с их фиктивной, вампирической жизнью наростов на народном теле, не способных уже выполнять никакой органической функции” [4:154].

Достоевский не был врагом свободы, несмотря на консервативную окраску своих идеологических построений, он был против анархического элемента свободы, использования ее не во благо человека. В своем творчестве писатель выступает как религиозный либерал, а в публицистике и политике – как махровый консерватор. Критика Достоевским основ либеральной идеологии актуальна и в наше время. Она заставляет нас понимать относительность и мнимое величие всех политических идеологий. Спасение гибнущего человечества лежит не только в плоскости идеологии и экономики, но и в области этики и эстетики. Это очень ярко выразил Достоевский.

Осознавая социальные изменения европейской цивилизации ХIХ века, Достоевский сформировал образ человека будущего. На появление данной концепции повлияли два фактора: невиданное ранее распространение атеистических идей в Европе, а также появление философии крайнего индивидуализма. Например, в «Преступлении и наказании» он предвосхитил многие идеи Ф. Ницше, впервые в истории литературы создав прообраз сверхчеловека.

Автор книги “Антихрист” сконструировал «модель» «нового индивида», который является антиподом «ветхого» христианского человека. Однако Достоевский выступал против подобной личности, утратившей чувство сострадания к своему ближнему. В своем романе «Преступление и наказание» автор предупреждал читателя об опасности разрыва со «старой» христианской моралью, история всецело подтвердила его правоту. После прихода национал-социалистов к власти в Германии А. Гитлер стал воплощать некоторые постулаты философии Ф. Ницше в жизнь: «Политические лидеры и идеологи фашистского движения еще до захвата власти провозгласили себя теоретическим наследниками Ницше, а самого философа – «провозвестником» национал-социализма. Закрепившись у власти, они превратили ницшеанство в полуофициальную философию. Гитлер взял под свое покровительство рукописное наследие «учителя», многозначительно фотографировался подле его бюста, рассылал его произведения с дарственными надписями своим друзьям» [7, с. 178].

Необходимо отметить, что Ф. Ницше читал отдельные произведения Достоевского. Роман «Преступление и наказание» Ницше упоминает дважды. В одном случае он назван «последним произведением Достоевского». В1888 г. Ницше сообщает одному из своих корреспондентов: «Французы инсценировали главный роман Достоевского». И здесь речь идет, несомненно, о «Преступлении и наказании», поставленном в том же году в парижском театре «Одеон». Вероятно, Достоевского имеет в виду Ф. Ницше, когда, касаясь последнего романа П. Бурже «Андре Корнелис», он замечает, что тому «дух Достоевского не дает покоя». Следует все же от­метить, что приведенные свидетельства подтверждают лишь осведомленность Ницше об этом романе, но никак не доказывают, что он его читал [4, с. 681-682].

В «Преступлении и наказании» Достоевский предупреждает читателей обо всех опасностях крайнего индивидуализма, когда отдельная личность ставит себя намного выше общества и его морали. Если в «Записках из подполья» главный персонаж только намеревался совершить преступление, то Раскольников его совершает. Писатель показывает нам, до какой аморальности может дойти личность, отчужденная от общества, намеренно отгородившая себя от социума. Остановимся подробнее на нашем тезисе.

Сама теория Раскольникова с характерными признаками социал-дарвинизма была чужда русской культуре. Раскольников – это представитель западного «открытого общества», перемещенный в русское «традиционное общество». Деление людей на «тварей дрожащих» и «право имеющих» – сугубо идеологическое утверждение, за ним скрывается система цивилизационных ориентиров, а, пожалуй, и целостное мировоззрение. Известный культуролог В. Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» отметит: «Раскольников – тот русский тип, который пропитывается западным ядом и очищается от него вновь обретенным христианством. Европа – это дьявол-искуситель для русских. «Преступление и наказание» – это обвинительный акт против западных идеалов насилия, которому в литературе нет более потрясающего аналога» [14, с.236].

Идея сверхчеловека не есть плод кабинетных раздумий Ф. Ницше. Философия немецкого мыслителя – это барометр развития социума, западное общество столетиями шло к подобной «модели» человека. В своем исследовании М. Хайдеггер пишет: «Сущность сверхчеловека – это не охранная грамота для буйствующего произвола. Это основанный в самом же бытии закон длинной цепи величайших самоопределений, в продолжение которых человек постепенно созревает для такого сущего, которое как сущее всецело принадлежит бытию – бытию, что выявляет свою сущность воления как воля к власти, бытию, что своим выявлением творит целую эпоху, а именно последнюю эпоху метафизики» [13, с. 352]. Идея социал-дарвинизма, которую так отчетливо и правдиво выразил в своих книгах немецкий автор, имеет несколько ипостасей развития, в ней можно выделить этническую и социальную составляющие. Разделение социума на «право имеющих» и «тварей дрожащих» произошло на Западе в результате протестантской Реформации. Возникло отрицание идеи равенства всех людей перед Богом. Осязаемым признаком «избранности» отдельной личности стало богатство. Бедность, напротив, – черта принадлежности  индивида к «низшей» расе. Значимой частью социал-дарвинизма стал расизм, который был слабо выражен в традиционном обществе. Наиболее ярко он проявлялся в отношении народов, которые колонизировал Запад. Западная цивилизация питалась соками других культур. Социальный расизм в отличие от этнического расизма  имеет другое идеологическое преломление,  в котором взаимодействие между буржуа и эксплуатируемым было не чем иным, как частным случаем отношений между колонизатором и колонизируемым. Общество социал-дарвинистского типа предстает ареной «борьбы всех против всех», слабые (пролетариат, эксплуатируемые) должны погибнуть в этой борьбе.

Когда в Европе происходило разрушение средневекового общества, необходима была идеологическая теория, способствующая  безболезненному переходу к новому социуму. Традиционное общество характеризуется достаточно существенной сплоченностью его индивидов, общество-«рынок», напротив, является расколотой, атомизированной социальной структурой, столь точно описанной, например, экзистенциалистами. В буржуазном обществе идеалы братства между людьми, идеи социальной ответственности и взаимопомощи объявляются устаревшими и отжившими. Происходит перенос законов развития биологического мира на социальную плоскость. Общество начинает развиваться по тем же законам, что и биологическая среда. Идея борьбы видов, битва за жизненное пространство, столь фундаментально описанное у Ч. Дарвина, может быть применима и для анализа структуры общества. В природе хищник пожирает слабого, и такое положение является абсолютно естественным. Например,
Т. Гоббс высказывает схожие идеи, он рисует нам «естественного» человека, который стер этические категории из сферы сознания, такой индивид готов подавлять более слабого индивида, он пишет о том, что природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести.

Подавление слабых, неприспособленных к постоянно меняющимся условиям существования людей является гарантией выживания сильных личностей. Раскольников отстаивает этот тезис. В социуме появляются свои «отверженные», цивилизация утратила социальное равенство. Сильным натурам можно все в отношении слабых. Западная идеология достаточно отчетливо выражает этот своеобразный вид социального расизма. Подобные теории получили большое развитие во время жестоких колониальных захватов, производимых большинством европейских стран. Представители других цивилизаций утратили свой человеческий статус, это были уже не люди, а своеобразный живой товар, живые орудия труда. Обратим внимание на то, что Раскольников называет старуху-процентщицу «жалкой вошью», ибо трудно убить человека, живую личность, но то, что уже  утратило человеческий образ, убить гораздо легче. Э. Фромм в книге «Анатомия человеческой деструктивности» пишет о том, как американские средства массовой информации во время военного столкновения с войсками Вьетнама  намеренно принижали человеческое достоинство солдат, сражавшихся против США. Вьетнамских солдат презрительно называли полуобезьянами, в этом универсальность методологии расчеловечивания: «Лейтенант Келли, который обвинялся в уничтожении десятков мирных жителей (стариков, женщин и детей) и был признан виновным, заявил в свое оправдание, что он не считал вьетнамцев людьми, что никто его не учил видеть в солдатах «Вьетконга» человеческие существа, что в армии существовало лишь понятие «противник». <….> То же самое делал Гитлер, когда обозначал политических противников словом «untermenschen» (низшие, люди второго сорта)» [12, с.155].

Ж.П. Сартр в своей книге «Бытие и ничто» тоже использует расчеловечивающие категории. Французский философ создает образ Другого, который незрим для нас. Личность лишь способна ощутить направленный на нее взгляд Другого. Если бы человек был способен воспринять его, как нечто реально существующее для нас, то личностью овладел жуткий страх. Ж.П. Сартр в своей книге использует образ Медузы Горгоны, созерцание которой превращало людей в камни. Достаточно любопытно обращение французского мыслителя именно к этому мифологическому персонажу, Другой в концепции Ж.П. Сартра – своеобразная нечеловеческая особь. Использование расчеловечивающих категорий в изображении Другого направлено на то, чтобы «оправдать» изначальную конфликтность межличностных взаимодействий в буржуазном социуме. Господствовать проще над тем существом, которое уже утратило человеческий образ. Это еще необходимо для того, чтобы подавить чувство общности с другими людьми, в конкурентной борьбе необходимо преодолеть сочувствие  к другим индивидам. Э. Фромм предупреждает об опасности подобных расчеловечивающих категорий, которые использовал в некоторых своих работах Ж.П. Сартр: «Другой перестает быть для него человеком, а становится «предметом с другой стороны», при этих обстоятельствах исчезает преграда для самой страшной формы деструктивности. Каждый раз, когда другое человеческое существо перестает восприниматься как человек, может имеет место акт жестокости в любой форме»[12,с.155].

Достоевский пишет о том, что Раскольников и его расистская теория отвергнуты всеми. Русской культуре был во многом чужд социальный расизм, именно по этой причине у Достоевского возникли проблемы с цензурой. Цензор предлагал «сгладить» остроту теории Раскольникова, столь вызывающе страшной она казалась любому русскому человеку. Принятие идеи социал-дарвинизма означает разрыв с традиционными ценностями русской культуры. Раскольниковская теория, основанная на принципах развития биологического мира, была отвергнута обществом. Только в западной цивилизации могла быть принята идеологема о том, что социум возник из жестокой природы, а существование личности предполагает перманентную «борьбу всех против всех». Этносы, населяющие Россию, как и все незападные культуры, отталкивались от идеологии, согласно которой «произошли от богов». Сравнивая французское и русское крестьянство, А.В. Чаянов пришел к выводу, что в русском крестьянском быте не культивировалось мальтузианство. В русской аграрной общине из-за равенства распределения прибавочного продукта была гарантия выживания всех, а не кучки «избранных». Само русское общество разработало такой механизм распределения. Осознавая эту особенность русского крестьянского быта, П. Сорокин пишет: «Естественный закон борьбы за существование, уничтожение слабых сильными, неприспособленных – приспособленными, человечество заменяет искусственным законом взаимной помощи и солидарности» [10,
с. 90].

Обратим внимание на то, что, когда Раскольников озвучивал свою расистскую теорию, Порфирий Петрович поинтересовался, верит ли он в Бога. В традиционном обществе религиозные догмы способны поставить под контроль деструктивные порывы отдельной личности, поэтому теория, в основе, которой лежит ненависть к ближнему, просто не могла быть позитивно воспринята в православной России, где помощь собрату воспринималась как должное поведение любого гражданина.  Русское традиционное общество есть социум другого типа, который создается на идеалах взаимопомощи, братского сотрудничества, чувстве долга. Раскольников со своей «западной» теорией был во многом чужд русскому обществу и его культуре: «Представления Гоббса вообще не были восприняты,  как и социал-дарвинизм (то есть идея, что среди людей, как и в дикой природе, идет борьба за существование, в которой слабые должны погибнуть). В России даже была развита особая ветвь дарвинизма, делающая упор не на борьбе за существование, а на взаимопомощи» [5, с.116].

Обратим внимание на социал-дарвинисткую терминологию, которую использует Раскольников в своей статье. В этом кратком идеологическом произведении происходит разрыв с традиционной русской культурой, разрыв фундаментальный, цивилизационный, так как русская культура отвергала социальный расизм, как и мальтузианство. Теория Раскольникова – одна из первых выраженных ипостасей сущности ницшеанства в истории литературы. Русское образованное общество с интересом восприняло немецкого автора, он был «острым блюдом» для русской читающей публики. Автор книги “Так говорил Заратустра” в начале ХХ века действительно был «модным» мыслителем для многих отечественных интеллектуалов, но страшную расистскую сущность ницшеанства они отвергали. И Н.А. Бердяев, и В.В. Розанов не могли принять подобной «модели» межличностного взаимодействия, которую проповедовал Ф. Ницше. В.В. Розанов заметил: «Ницше почитали потому, что он был немец, и притом – страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил бы в духе: «Падающего еще толкни», –  его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать»[8,с.49].

Н.А. Бердяев, как бы расшифровывая глубинную сущность статьи Раскольникова о делении общества на два разряда, пишет: «Есть два понимания общества: или общество понимается как природа, или общество понимается как дух. Если общество есть природа, то оправдывается насилие сильного над слабым, подбор сильных и приспособленных, воля к могуществу, господство человека над человеком, рабство и неравенство; человек человеку волк. Если общество есть дух, то утверждается высшая ценность человека, права человека, свобода, равенство и братство. Это есть различие между русской и немецкой идеей, между Достоевским и Гегелем, между Л. Толстым и Ницше» [1,с.144-145].

Таким образом, различные идеологические представления о человеке и обществе имеют ярко выраженную национальную окраску и, в свою очередь, формируют соответствующий тип  социальных отношений.

В теории Раскольникова, совсем как у Заратустры, происходит разрыв со старой христианской моралью. Люди «низшего» сорта,  своеобразный «социальный мусор» не достойны никакого сострадания. К ним неприменимы этические нормы. Сверхчеловек волен поступать с ними как считает нужным, он абсолютно свободен и не ограничен никакими моральными нормами, он становится «по ту сторону добра и зла». Раскольников в своей статье пишет: «Законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами, и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь. Замечательно даже, что большая часть этих благодетелей и установителей человечества были особенно страшные кровопроливцы» [2,т.5,с.246]. Подавление слабых, несостоятельных – благо для сверхчеловека, но в конечном итоге Раскольников не оказывается на уровне этой идеи,  Родиону так и не удалось изжить в себе остатки христианской этики сострадания. Явка с повинной доказывает, с его точки зрения, не то,  что его теория не верна, а то, что он сам не принадлежит к числу великих людей, которые могут встать «по ту сторону добра и зла».

Нравственный закон христианской этики провозглашает, что всякая человеческая личность – главная ценность независимо от того, какое социальное положение в обществе она занимает. Самый незаметный, бедный и низкий человек есть бесконечная абсолютность.

Достоевского связывала многолетняя дружба с известным философом В.С. Соловьевым, познакомил их старший брат мыслителя Всеволод Соловьев. И, несмотря на достаточно большую разницу в возрасте, два мыслителя очень крепко подружились, вторая супруга Достоевского вспоминает: «Впечатление Соловьев тогда производил очаровывающее, и чем чаще виделся и беседовал с ним Федор Михайлович, тем более любил и ценил его ум и солидную образованность» [3, с. 277].

Мыслители беседовали на разные темы: говорили о бессмертии и сущности вечности, затрагивался вопрос о роли религии, как регулятора общественных отношений, В.С. Соловьев ценил все романы Достоевского, но особенно высоко отзывался о «Преступлении и наказании», где, по мнению философа, Раскольников является своеобразным прообразом сверхчеловека, живой иллюстрацией к философии Ф. Ницше. Уже после смерти писателя, В.С. Соловьев, отмечая популярность философии Ницше в России, напишет эссе «Идея сверхчеловека» (1899). Для России конца XIX века Ф.Ницше действительно был «модным» автором, особенно среди декадентской молодежи. Деструктивная сторона ницшеанства очень ясно предстает перед В.С. Соловьевым. В ницшеанстве происходит разрыв со старой гуманистической моралью, презираются слабые и больные, сторонники Ф. Ницше присваивают себе исключительное место в социальной иерархии общества, этим «господским» натурам позволено все, так как их воля есть верховный закон для прочих. Кроме этических, религиозных и эстетических аргументов в пользу ущербности и опасности ницшеанства для цивилизации, В.С. Соловьев выдвигает еще один неопровержимый тезис: если сверхчеловек ставит себя на место Бога, то он должен быть бессмертным. Бог есть Абсолют и он вечен, но вечен ли сверхчеловек? В.С. Соловьев в своей статье, критикующей основы ницшеанства, отметил: «Сверхчеловек должен быть прежде всего и в особенности победителем смерти – освобожденным освободителем человечества от тех существенных условий, которые делают смерть необходимою, и, следовательно, исполнителем тех условий, при которых возможно или вовсе не умирать, или, умерев, воскреснуть для вечной жизни. Задача смелая. Но смелый – не один, с ним Бог, который им владеет» [9,т.2,с.290]. Какое бы высокое положение в обществе ни занимал человек, какое бы сверхъестественное и абсолютное значение ни имела его личность, человек смертен, а это значит, что самый великий человек и самый последний станут абсолютно равны между собой самим фактом конечности человеческой жизни. Смерть стирает любые преимущества сверхчеловека перед простой личностью. И Наполеон, и Раскольников  абсолютно  равны самим фактом того, что человек является тленным существом, а все превосходство сверхчеловека обращается в конце жизни  в ноль, такова основная идея русского философа.

Необходимо отметить еще одну связующую нить между Ф. Достоевским и Ф. Ницше: оба мыслителя задумываются  о сущности социального взаимодействия между людьми. Заратустра и Раскольников не видят смысла взаимодействовать с ближним, оба отрицают христианский идеал любви к своему собрату, оба любят лишь будущее, то, что еще не воплотилось. Происходит существенное расхождение с православной традицией. Без любви и сострадания к своему ближнему невозможно осуществление христианского идеала.

Без участия в жизни ближнего нельзя реализовать христианский идеал сострадания, ближний может остро нуждаться в помощи.
Ф. Ницше видел в реализации христианского идеала «любви к ближнему» фактор будущей катастрофы всей  человеческой цивилизации. В природном мире,  по мнению немецкого философа, происходит своеобразный «естественный отбор» видов,  на вершину биологической эволюции поднимаются наиболее приспособленные к выживанию особи. По-другому происходит «естественный отбор» в обществе индивидов. По мнению Ф. Ницше, христианство столетиями только ухудшало тип человека, давая возможность помогать слабым и неадаптированным к выживанию личностям. Общество, которое толерантно относится к слабым и неприспособленным личностям, – это социум упадка. С точки зрения Ф. Ницше, столетия христианского господства сделали из человека нечто мягкое и доброе, неплотоядное. В своем исследовании философии Ф. Ницше К. Ясперс отметит: «В этом историческом целом христианство представляется Ницше однажды свершившимся роковым несчастием, вследствие которого люди изолгались и испортились. <…> Дело в том, что сейчас мы еще обладаем полнотой знания о прошлом, которое забудется, как только будет окончательно изжито» [15,с.37]. Мечта немецкого мыслителя – повернуть время вспять, видоизменить христианский период развития человечества. Главная мысль Ф. Ницше заключается в том, что «этика любви к ближнему»,  идеалы христианского сострадания  погубят человечество, так как никто не может быть достоин сочувствия: «И наши нынешние проповедники милосердия морали дошли уже до того, что только это и считают моральным: сбиться со своего пути и поспешить на помощь ближнему. Я хорошо знаю по себе: стоит мне только увидеть настоящее горе, как я тут же оказываюсь выбитым из кожи» [6,с.257].

Необходимо отметить, что в творчестве Достоевского проблема этики «любви к ближнему» и «любви к дальнему» раскрыта достаточно объемно.

Несмотря на схожую проблематику произведений Достоевского и философии Ф. Ницше, мыслители расходятся радикально в разрешении вопросов, поставленных ими. Ф.Ницше с сожалением писал, что Достоевский остался на стороне «рабов», отстаивал их историческую ценность, а не на стороне морали «господских» натур. Различие между мыслителями порождено сущностью общества, которое они отражали в своих произведениях. Ф. Ницше был выразителем атомизированного «открытого общества», в котором подорваны все императивы традиционного общества, и в частности система  религиозных взглядов. Напротив, Достоевский – яркий представитель традиционного социума. Разные «модели» общества порождают несхожее отношение к своему ближнему. Представитель «открытого общества» отчужден от своего ближнего, ближнего необходимо победить в конкурентной борьбе, ближний не друг, а конкурент и соперник, и Ф.Ницше последовательно защищает этот тезис.

Ф. Ницше как-то писал, что жил вне общества, все  современное казалось ему эманацией упадка: он презирал демократические процессы, происходящие в социуме, ненавидел демократическую культуру, ему была глубоко неприятна лицемерная набожность окружающих.

Ф. Ницше был сторонником «этики любви к дальнему», и  все современное –  этика «любви к ближнему», которая основывалась на христианских идеалах миролюбия, сострадания, всепрощения  подвергалось его достаточно жесткой критике. Ф. Ницше предлагает избавиться от этих никчемных качеств личности, и только в этом случае мы можем спасти гибнущую человеческую цивилизацию. Все христианские идеалы заслуживают, по мнению Ф. Ницше, сильного морального осуждения, происходит разрыв с христианской этикой. Любви, по мнению немецкого мыслителя, могут заслуживать только будущие поколения людей, «ветхий человек» поражен такими чувствами, как сострадание, взаимопомощь, дружба, его уже очень трудно будет «развить» до сверхчеловека.

С.Л. Франк в своей книге о Ф. Ницше назовет немецкого мыслителя первооткрывателем проблемы этики «любви к ближнему» и этики «любви к дальнему»: «Одной из гениальных заслуг Ф. Ницше является раскрытие и сознательная оценка этой старой как мир, но никогда еще не формулированной откровенно и ясно антитезы между любовью к ближнему и любовью к дальнему» [11,с.15]. Но необходимо отметить, что в исследовании этой проблемы Достоевский все-таки опередил Ф. Ницше, проблема «любви к ближнему» и «любви к дальнему» присутствует в романах «Преступление и наказание», «Подросток» и особенно в романе «Братья Карамазовы». Отличие
Ф. Ницше от Достоевского в том, что русский писатель, руководимый христианским идеалом сострадания, не может отвергнуть своего ближнего, не может сделать его средством достижения очередного этапа эволюционного развития человечества. Счастливое будущее не может  быть воплощено за счет трагического настоящего. Ф.Ницше пишет о том, что стыдно быть человеком, личность должна превзойти себя, превратиться в результате отбора «господских» натур в сверхчеловека. Напротив, по мнению Достоевского, гармония будущего может базироваться на этике «любви к ближнему», в творчестве писателя содержатся гуманистические православные мотивы. В данном контексте любопытен диалог Ивана и Алексея Карамазовых, напомним, что Иван – атеист, но атеизм его особого рода: он не борется против Бога, а восстает против богоустроенного мира. Но христианская этика настаивает на том, что без любви к своему ближнему невозможно познать и любовь божественную. Любовь к ближнему есть своеобразное воплощение любви к Богу: «Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит. И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (Иоанн, 4:20-21).

Именно в ХХ веке наиболее четко проявились негативные последствия процесса богоубийства. Старый Бог, как писал Ф.Ницше, был изгнан из многих людских сердец. Ушедший век показал нам, каким бесплодным оказался светский гуманизм, прошедшее столетие продемонстрировало полное бессилие остановить вакханалию насилия, кровавые войны и революции стерли из человеческого сознания  все иллюзии «царства благоденствия и свободы». Человечество ныне стоит перед выбором: либо вернуться к христианской этике, которую проповедовал Достоевский, либо быть низвергнутым в бездну «борьбы всех против всех». Достоевский позиционировал христианство как религию «любви к ближнему», если же писатель ошибался, то ближний теперь наш конкурент и объект подавления, а не брат. Достоевский проповедует любовь, взамен ненависти. Не принимая своего ближнего, Иван Карамазов отталкивает от себя и Бога, он отказывается от христианского идеала сострадания, совсем как Ф. Ницше прячет глаза, проходя мимо слабого или больного человека, он как и Ф. Ницше желает видеть «нового» человека, своеобразную вершину эволюционного процесса: «Я тебе должен сделать одно признание, –  начал Иван: – я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то по-моему и невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Милостивого» (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом, с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы полюбить человека, надо чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое – пропала любовь»[2, т.9, с. 470].

Иван Карамазов не принимает одну из главных заповедей православной религии – сострадание к своему ближнему.

Делая вывод, необходимо отметить, что Достоевский в двух своих романах сконструировал специфический образ человека будущего. Он ясно уловил кризис «модели» христианского человека, но та личность, которая пришла ему на смену крайне напугала русского писателя. Именно Ф. Ницше, пожалуй, ярче всех сформировал образ человека, отвергающего старую христианскую мораль. Достоевский в своих романах противопоставил идее сверхчеловека идеал православной личности. В образе сверхчеловека ясно проступали черты личности, ставшей «по ту сторону добра и зла», философия Ф. Ницше в определенной степени легитимизировала национал-социалистический режим А. Гитлера. Задолго до Нюрнбергского трибунала, Достоевский писал о нежизнеспособности учения, в основу которого кладется ненависть к своему ближнему. В этом смысле идеал христианской личности является более позитивным образом человека будущих эпох, история подтвердила правоту данного тезиса.